Это затянувшийся танец глиняных статуэток на пустой полке серванта из красного дуба.
Под немой ритм шумящих за окном машин и светомузыку восходяше-садящегося солнца.
Мы Случайно ожившие фигурки, в одежде из выцветшей краски, соскобленной на краях.
Мы танцуем, Влюбляемся, спотыкаемся, разбиваемся.
А для красного дуба никогда ничего не кончается.

太極拳

Город.

Улицы  и закоулочки.
Прыжки с бордюров, мятые ботиночки.
Здесь на мостовые камни не ложится пыль,
Здесь зеркальные каналы, а в окошках светит быль.
Карнавалы до поздна, рожицы пригожие,
Здесь флюгеля  из карамели и текучие прохожие.
Грубая, прочная  кладка и ясные, пустополные очи,
Ляпые, настоящие дни и бесшумные, мнимые ночи.

Мастером истинным можешь назвать того,
Кто Жаром владеет - и низко, и высоко.
Ничто не сгубит мечты твоей,
Как незнание Жара своих печей.

"Обошелся с собою, буд то хреновый колдун:
 превратился в гавно я, 

а как обратно не знаю."

 

В моих суставах пыль
И пепел в венах... с сажей.

Жизнь за окном тякучая небыль,
Кто веки  cжег, тому цвет глаз не важен.

 

Закрою правый глаз и выйду в дивный сад,
Блеск яблоней откроет тайну перламутра.
И в этом свквере с палец, вечно, буду рад,
Забыв о дне и ночи в свете утра.

Красавицы и красавцы.
Сильные впечатления, большие глаза.
Красавицы и красавцы.
В метро.
В институте.
Божественно ошеломляющая безмерность внешнего вида, каждой встреченной мною твари, в процессе беззаботного странствия, включая тварь зеркальную.
Даже в длинных речах, монологах об отвлеченном мышлении, развитии цивилизации и важности моральных и нравственных императивов, пьяных песнях и продавцах точилок для ножей метро... позолоченная невыразимость Реального Мира.
Даже та не узнающая себя тупость, которую я порой замечаю собственным дураком, проявляется посредством немыслимого мимического танца и лирики небесных звуков.
Красавцы и красавицы.
Объевшиеся Боги.
Деревянные бессметные.
Одетые в красные куртки ADIDAS, не неописуемо красные и неописуемо одетые.
Изумрудные поверхности циферблатов часов, радужные переливы шарфов и засасывающая бездонность ромбоидной стеки подкладок пальто.

.Спонтанно записано со слов странствующего авадхуты монаха Дану Наха.
.Болотная Лока 2009.

Борис Стругацкий:
Представьте себе остров. На этом острове каким-то образом оказываются люди - терпят, например, кораблекрушение или, скажем, прибыли туда в составе научной экспедиции. И они видят там обезьян. Обезьяны эти ведут себя как-то не так, как-то очень странно, совсем не по-обезьяньи. Они жирны и медлительны, и они совсем не боятся людей, наоборот - стараются держаться к ним поближе. И на острове начинают происходить загадочные события, внезапные сумасшествия среди людей, странные необъяснимые смерти... И обнаруживается в глубине острова поселок, где туземцы живут вперемешку с этими обезьянами - жалкое, явно вымирающее племя, состоящее как бы из одних слабоумных дебилов... Ну и потом выясняется, что во всем виноваты именно эти странные обезьяны. Выясняется, что это не обычные обезьяны, а некие ПАРАОБЕЗЬЯНЫ, псевдообезьяны, которые, оказывается, питаются человеческими мыслями. Они высасывают из человека его интеллект, используя его так же, как мы с вами используем энергию Солнца. Только Солнце от этого не страдает, а люди вот сходят с ума и умирают.

"Я бы сказала так:
Сумерки бытия сгущаются, пепельными тенями, на стенках строго выстроенной предметности.
Без видные и безымянные призраки приближаются вплотную и незримо проходят сквозь нас.
Вот здесь в точке наивысшей неопределенности, не гарантированности и не подтвержденности человеческого существования впервые обретается известная ясность просветляется мировая ночь.
Реальнее того, что смысл нашего бытия не в мире, а где то между мирами
Не в очерченном бытие, а в смешении и становлении.
Не в обустройстве домашнего, а в беспочвенном странничестве."

"Все-таки я не понимаю, почему я могу быть твердо уверен, что я в Духе Божием? Как мне самому в себе распознать истинное Его явление?"

Батюшка отец Серафим отвечал: "Я уже сказал вам, что это очень просто, и подробно рассказал вам, как люди бывают в Духе Божием и как должно разуметь Его явление в нас... Что же вам, батюшка, надобно?"

"Надобно, – сказал я, – чтобы я понял это хорошенько".

Тогда отец Серафим взял меня весьма крепко за плечи и сказал мне:

"Мы оба теперь, батюшка, в Духе Божием с тобою; что же вы глаза опустили, что же не смотрите на меня?"

Я отвечал: "Не могу, батюшка, смотреть; потому что из глаз ваших молнии сыпятся. Лице ваше сделалось светлее солнца, и у меня глаза ломит от боли".

Отец Серафим сказал: "Не устрашайтесь, ваше Боголюбие, и вы теперь так же светлы стали, как и я сам. Вы сами теперь в полноте Духа Божьего, иначе вам нельзя было бы и меня таким видеть". И, приклонив ко мне голову, тихонько на ухо сказал: "Благодарите же Господа Бога за неизреченную к вам милость Его! Вы видели, что я и не перекрестился даже, а только в сердце моем мысленно помолился Господу Богу и сказал внутри себя: "Господи, удостой его ясно и телесными глазами видеть то сошествие Духа Твоего Святаго, Которым Ты удостоиваешь рабов Своих, когда благоволишь являться им во свете великолепной славы Твоей", и вот, батюшка, Господь и исполнил мгновенно смиренную просьбу убогого Серафима... Как же нам не благодарить Его за этот неизреченный дар нам обоим? Этак, батюшка, не всегда и великим пустынникам являет Господь милость Свою, это уж благодать Божия благоволила утешить сокрушаемое сердце ваше, как мать чадолюбивая, но предстательству Самой Матери Божией. Что же, батюшка, не смотрите мне в глаза? Смотрите просто, не убойтесь: Господь с нами!"

Я взглянул после этих слов в лице его, и напал на меня еще больший благоговейный ужас. Представьте себе, в середине солнца, в самой блистательной яркости полуденных лучей его, лице человека, с вами разговаривающего. Вы видите движение уст его, меняющееся выражение его глаз, слышите его голос, чувствуете, что кто-то вас руками держит за плечи, по не только рук этих не видите, ни самих себя, ни фигуры его, а только один свет, ослепительный, простирающийся далеко на несколько сажень кругом и озаряющий ярким блеском своим и снежную пелену, покрывающую поляну, и снежную крупу, осыпающую и меня, и великого старца...